Пыльные клавиши

16.05.1812:05

Лайс БАРС

Входная дверь музыкально скрипнула.

– Надо смазать. – Вздохнул Виктор, переступая порог некогда красивого, а ныне запущенного дома.

Квартиранты съехали неделю назад, и все поверхности в доме успели покрыться легким слоем пыли. Виктор снял обувь, аккуратно поставив ботинки на низкую деревянную полку. Сколько раз он проделывал этот нехитрый ритуал в детстве? Волна ностальгии окатила юношу, едва он успел выпрямиться. Он потянул носом воздух. Запах старого дерева, сырости и, возможно, воспоминаний?

Виктору предстояло осмотреть дом перед продажей. Родители могли сделать это сами, но предпочти свалить скучное бремя на плечи сына. Вечно занятой отец и слышать ничего не хотел о том, чтобы ехать на другой конец города лишь для осмотра старой недвижимости. А мать… Мать предпочитала жить днем сегодняшним и не любила ворошить прошлое.

Осторожно, почти на цыпочках, юноша прошел по мрачному коридору. Выключатель не работал. Лишь местами на серые обои падали тусклые полосы заходящего солнца, робко выглядывающего из гостиной. Виктор прошел на кухню, осмотрелся – ничего интересного. Красивые резные шкафчики, буфет и овальный дубовый стол давно продали. Сейчас их место занимал безвкусный кухонный гарнитур. Юноша поочередно осмотрел обе спальни. Родительская почти не изменилась, только вместо широкой кровати красовался дешевый диван. Зато в детской творился тихий ужас. Небесно-голубые обои, которые так нравились Виктору в детстве, сменила пестрая череда глазастых машинок. Вся его прежняя мебель испарилась. Стеной шкафчик лишился обоих дверей и превратился в полку для игрушек. Он не мог поверить, что когда-то эта маленькое пространство выглядело совершенно иначе, было теплым и уютным. Виктор с досадой прикрыл дверь в детскую. Он понял, что эта комната давно ему не принадлежит.

Осмотр гостиной не занял много времени. Как и остальные комнаты, она была безнадежно изуродована. Осталась самая малость – просторная кладовая. Когда-то она была комнатой для гостей. После переезда родители Виктора составили в нее остатки мебели, которую не удалось сразу продать, повесили на дверь замок и заселили в дом квартирантов. Они рассчитывали продать остатки позже, но время шло, квартиранты сменяли друг друга, а содержимое кладовой неизменно оставалось на месте. Пару лет назад, перед заселением очередной семьи, отец открыл кладовую, навел в ней порядок, смазал замок и повесил его на место. С тех пор в нее так никто и не заглядывал.

Ключ нехотя повернулся в замке. Виктору пришлось повозиться, упрямая дверь не желала поддаваться. Наконец, взявшись обеими руками за металлическую ручку, он рывком потянул дверь на себя. Она распахнулась и перед глазами юноши возникла небольшая квадратная комната, залитая лучами заходящего солнца.

Сколько ему было, когда он в последний раз заходил в эту комнату? Пятнадцать? Шестнадцать?

Виктор в нерешительности застыл в дверном проеме. Старый лакированный пол почти весь скрывался под нагромождением мебели. Чего здесь только не было: две парные тумбочки красного дерева, низенький журнальный столик, громоздкий комод, резной сундук, оставшийся от бабушки, высокая лампа с тканевым абажуром и прочие вещи, когда-то нужные, но сейчас без надобности прозябающие под слоем пыли в этой миниатюрной темнице.

Юноша хотел было вернуться в гостиную и прикрыть за собой дверь, навсегда прощаясь с царством ненужных предметов, но, в последний момент, взгляд голубых глаз успел зацепить до боли знакомую и давно позабытую вещь. На мгновение Виктору показалось, что он слышит мелодию, тихо вибрирующую на дне его подсознания. Он шагнул в комнату и, осторожно протискиваясь мимо мебели, словно опасаясь потревожить ее сон, подошел к старому фортепиано.

Когда-то этот инструмент принадлежал его матери, и являлся основным украшением гостиной. Она часами просиживала за ним, увлеченно наигрывая различные мелодии, и весь дом наполнялся чудесными звуками. Это было до того, как ей пришлось уйти со сцены. До того, как она навсегда забросила занятия музыкой.

Теперь, ненужное и забытое, фортепьяно доживало свой век в тишине. Простынь, призванная защищать инструмент от пыли, давно соскользнула на пол. Крышка открыта, белые и черные клавиши беззащитно обнажены.

Виктор, смахнув тыльной стороной ладони пыль с первой октавы, нажал «ми». Инструмент, нехотя очнувшись, издал неприятный глухой звук. Затем, «ми минор», «ре», «ре минор», «до». Фортепьяно захрипело, как простудившийся старик. Безнадежно. При переноске инструмент расстроился, а годы заточения сделали его окончательно непригодным для игры. Юноша тяжело вздохнул. Он и сам не понял, от чего вдруг его сердце сжалось. Обессилив, Виктор опустился на пол, прямо в пыль, прислонившись спиной к одной из лакированных стенок фортепиано.

Когда-то, давным-давно, когда ему не было еще и пяти, заслышав, что его мать вновь играет, маленький мальчик тайком прокрадывался в гостиную, располагался на полу и прислонялся спиной к прохладному боку фортепиано. Он закрывал глаза и слушал, как его мать, легко и умело, извлекает волшебные звуки музыки в то время, как его тело ощущало все тайные вибрации инструмента. Мальчику казалось, что он растворяется в потоке звуков, они уносят его далеко за пределы гостиной комнаты, а, возможно, и за пределы этого мира.

И сейчас, спустя двадцать с лишним лет, Виктор вновь сидел на полу, прижимаясь спиной к прохладному инструменту, осознавая, что волшебство тех мгновений безнадежно утрачено. Оно исчезло, испарилось навсегда, вместе с желанием его матери заниматься музыкой, вместе с его безвозвратно ушедшим детством.

Последний луч солнца покинул пыльную комнату, оставляя Виктора в вязкой темноте. Голова юноши безвольно легла на плечо. Что он здесь делает? Во мраке, один на один со старым искалеченным инструментом? Он не знал…

Чьи-то изящные пальцы опустились на пыльные клавиши и они вновь зазвучали, чисто и ровно. Виктор вздрогнул, по телу пробежали знакомые вибрации, заставляя сердце биться чаще. Это была одна из тех печальных мелодий, которую мать так часто играла когда-то. Инструмент, воскресший под невидимыми руками, издавал все те же волшебные звуки, как тогда, в далеком детстве. Виктор закрыл глаза, позволяя вибрациям проходить сквозь его тело. Он полностью отдался музыке, в последний раз растворяясь в ней без остатка. Юноша неподвижно сидел на полу, откинув голову и ощущая собственное прерывистое дыхание. По лицу медленно текли слезы, он улыбался, фортепьяно приятно вибрировало, а призрак прошлого, легко и умело, извлекал волшебные звуки…

Первые лучи солнца осветили маленькую комнату, скользнув по бледному лицу. Виктор проснулся. Спина затекла, всю ночь он провел, застыв в неудобном положении. Он неуклюже поднялся, отряхнул джинсы и посмотрел на фортепиано. В местах, где невидимые пальцы касались клавиш, пыль была потревожена, а то и вовсе исчезла. Виктор бережно опустил деревянную крышку, поднял с пола белую простынь и, словно саваном, окутал ею инструмент.

Он ушел не оглядываясь, навечно прощаясь, забирая с собой последние вибрации и звуки пыльных клавиш, нашедших приют в его человеческом теле.

 

Вечер в канаве

Рассказ

Темнеет. Нужно торопиться, если я хочу урвать что-нибудь поприличнее. Каждую пятницу Татьяна Васильевна, хозяйка маленького продуктового магазина на окраине, дай Бог ей здоровья, раздавала нуждающимся просроченные консервы, сыр, а иногда и колбасу. По правилам так делать нельзя: все просроченные продукты должны быть утилизированы или что-то вроде этого. Дурацкое правило, скажу я вам. По своему опыту знаю, если банка консервированной фасоли или сардин на день переживет свой срок, ничего с ней не случится. Об этом знают все бомжи. Спросите любого из них, и он ответит: «Эти сволочи по всему миру тоннами выбрасывают просроченную еду, вместо того, чтобы накормить ей таких, как мы».

Татьяна Васильевна, далеко не красивая престарелая дама, но с большим и отважным сердцем, всегда нарушала это глупое правило. Все нищие в округе знали, что по пятницам у задней двери магазина проходит тайный фуршет. Каждый из нас мог прийти и получить свою долю провизии. В прошлый раз мне особенно повезло. Я унес банку тушеной говядины, упаковку копченных куриных крыльев и приличный кусок сыра. Чем не царский ужин? И, если потороплюсь, возможно, удача улыбнется мне вновь.

Я решил не идти окольными путями, а пройти прямиком через лесополосу, выйти на объездную дорогу и по ней дойти до свалки, а там и до магазина рукой подать. К счастью, на моих ногах красовались крепкие водонепроницаемые ботинки. Если бы не они, не трусить мне по мокрым лесным тропинкам. Эти ботинки отдал мне один молодой человек. Господи, да пошли ему здоровья!

Дело было так. Сижу я на прошлой неделе возле местной церкви, собираю милостыню. Подают неохотно, оно не удивительно. Я б и сам не подал такой заросшей пропитой морде, когда рядом сидят бабульки – божьи одуванчики. Я их не виню, наверное, им эти рублики нужнее. А что я? Пропащая душа, да и только. Вот, подходит молодой человек, долговязый такой, одет прилично и спрашивает меня:

– Здравствуйте, а у вас какой размер обуви?

Я немного оторопел, отвечаю:

– И вам не хворать. Сорок первый, а что?

Он достает из пакета пару ботинок, так, малость поношенных, а в целом очень даже приличных, и говорит:

– У меня сорок второй, но, может, возьмете?

Я посмотрел на свою разваливающуюся обувку: правый давно просил каши, а у левого вся шнуровка скособочилась. Затем на молодого человека с ботинками в руках и отвечаю:

– А чего бы ни взять? Раз вам не нужны, то возьму.

Он протянул мне ботинки:

– Нет, не нужны. А вот вам могут пригодиться.

– Вот спасибо! Пошли вам Бог здоровья!

Так я обзавелся обновкой, которая сейчас, ранней весной, спасала мои ноги от сырости и холода. Как говорится, мир не без добрых людей. Жаль, что начинаешь ценить доброту окружающих только тогда, когда находишься на самом дне этого мира. Когда каждая мелочь, будь то просроченная банка тушенки или поношенная пара ботинок, может продлить тебе жизнь. И, даже если твое существование абсолютно бессмысленно, ты не спешишь отдать Богу душу. Жить хотят все.

С каждой минутой я приближался к дороге, идя быстрым шагом мимо голых стволов деревьев. Весна не успела войти в пору. Все, что ей удалось – это растопить немного снега, превратив его в отвратительные холодные лужи. Ночью они вновь замерзали, покрываясь тонкой корочкой льда, а днем оттаивали. И сейчас, с наступлением темноты, мои ботинки уверенно хрустели льдом, погружаясь в холодную жидкость.

Закололо в левом боку, и я остановился перевести дыхание. Когда ты престарелый бомж, да еще и алкоголик с шестилетним стажем, любая мелочь способна вывести тебя из игры. Немного отдышавшись, я понял, что кто-то пробирается по лесу следом за мной. Хруст тонкого льда, ритмичные шаги. Я оглянулся и увидел собаку. На вид очередная помесь овчарки с беспородной дворнягой. Собака рысью пронеслась мимо меня, скрываясь за деревьями. Видимо, куда-то спешила. Я решил, что и мне некогда прохлаждаться, отправившись следом за обогнавшей меня животиной.

Вдруг до моих ушей донесся визг шин, затем глухой звук удара. Чей-то мужской голос громко выругался, хлопнула дверь. Пока я пробирался к дороге, машина уехала. Я встал у обочины. На первый взгляд – все как всегда. Лишь ярко-кровавая полоса, ведущая к канаве на противоположной стороне дороги, выдавала место трагедии. Да храни нас Господь! Забыв об отдышке, я поспешил к канаве.

Она была там, лежала на боку. Из раздавленного живота лилась кровь. Задние лапы судорожно дергались, меся грязный снег. Я спустился в канаву. Одна из лысых веток кустарника оцарапала щеку, но мне было все равно. Глубоко вздохнув, я опустился на колени прямо в мокрый снег, рядом с мордой умирающей собаки.

– Прости, я ничем не могу тебе помочь. – Слова сами слетели с моих губ. Не знаю, поняла она или нет, но ее глаза устремились на меня. В них не было страха или отчаяния, только боль и ожидание. Она терпеливо ждала, когда настанет конец. Будь я немного решительнее, немного смелее, то наверняка придумал бы способ облегчить ее учесть. Но, я всего лишь пьянствующий бомж. И все, что я мог – это оставаться рядом с ней и ждать, пока Бог не заберет ее к себе. Я положил руку на вытянутую морду, провел пальцем по влажному носу. Из ноздрей струйками бежала кровь. Собака прерывисто дышала.

– Не знаю, существует ли рай для собак. – Произнес я, поглаживая умирающую за ухом. – Но, если он существует, ты непременно туда попадешь. Наверное, это прекрасное место.

Время тянулось медленно, тьма заволокла небо, и кое-где начали проглядывать звезды. Холодная вода пропитала мои штанины. Я чувствовал, как окоченели ноги, но не мог позволить себе подняться. Собака умирала, а я продолжал оставаться возле нее, разговаривал, успокаивал, тем самым провожая в последний путь.

Настала минута прощания. Судорога изогнула мохнатое тело, задние лапы дернулись в последний раз. Собака издала тихий булькающий звук и умерла. Я аккуратно прикрыл ей глаза.

И вдруг, помилуй Господь, я увидел, как собачья душа отделилась от мертвого тела. Полупрозрачная, еле заметная во тьме грязной канавы, она села возле меня, виляя хвостом. Ее длинный язык проходил сквозь мои замершие пальцы. Не понимая, что уже не относится к миру живых, собака пыталась лизать мое обветренное лицо.

– Господи, да будет тебе! – Я принялся гладить собачий призрак, но рука проходила насквозь. – Отмучилась, бедолага… Но не задерживайся, наверняка тебя ждут!

Словно поняв мои слова, собачья душа в последний раз попыталась лизнуть мою оцарапанную щеку и, махая хвостом, направилась в ночное небо. Я еще долго стоял на коленях, всматриваясь вдаль и пытаясь различить ее исчезающий силуэт.

Возвращаясь в ночлежку, продрогший и голодный, я не мог забыть той бурной радости, которую испытывал призрак, отделившийся от тела. Неужели ее испытывают все освободившиеся души? Или она была рада моему присутствию? Присутствию незнакомого человека, который по чистой случайности оказался рядом и не оставил ее умирать в одиночестве? И, если это так, то найдется ли хоть одно живое существо, которое будет находиться рядом со мной в мои последние минуты?

0
3


0
Оставить комментарий